Jul 28

Продолжение. Читайте начало.

Свой скелет в шкафу

Семья Патрици имеет не менее легендарные корни, чем Массимо. Она якобы восходит к одному из нобилей V в. Палаццо Патрици тоже городское, расположено прямо напротив знаменитой французской церкви Сан-Луиджи. В ней, в частности, находится блистательная серия полотен Караваджо на сюжеты из жизни святого Матфея. С маркизом Корсо Патрици-Монторо мы стоим прямо напротив, в угловой пурпурной гостиной. Под окном — огромная колыбель на монументальных резных ножках. В старых римских семьях она заменяет рождественскую елку (я оказался в Риме вскоре после Рождества).

— Это раннее барокко, маркиз?

— Кажется, XVII век.

Конечно, у меня тоже есть новогодние реликвии. Все эти зайчики, шишечки, сосульки, доставшиеся из детства. Естественно, я до сих пор предпочитаю именно их «стильным» бутиковым шарам. Поблекшие и потертые, они тем не менее хранят отблеск того искреннего детского восторга, который, увы, давно покинул меня. Наши игрушки — это одно, максимум два поколения.

Колыбель маркизов Патрици помнит минимум 24 (обычно 100 лет — это четыре поколения). Дети рождались, росли, ждали праздника, затем взрослели, ждали уже меньше, но зато ждали их дети. И так 24 раза. Эта старинная колыбель пропитана детским счастьем. Внутри она выстлана резаной бумагой, сухой травой. Там собрано множество фигурок из классического рождественского вертепа — козы, коровы, пастухи, волхвы, Пречистая Дева. Все разного времени и разной степени покоцанности. Попадаются и маленькие искусственные елки — дань глобализации.

Впрочем, самое любопытное во дворце связано не с рождественским счастьем, а с чисто римским горем — созданием государства Италия, которому в этом году исполнилось 150 лет. Мы стоим с маркизом в самой молодой комнате дворца, которая тщится выглядеть самой древней. Она посвящена святому Франциску и выдержана в редкой для Рима неоготике. Деревянные панели, иконы, резные завитки — все настолько средневековое, что очевидно сделано в конце XIX века.

Патрици с XVII века являлись знаменосцами Апостольского престола. Знамя лежит теперь в этой комнате, сложенное в деревянный сундук. Маркиз важно поясняет: «Это не нынешний бело-желтый флаг. Он появился недав-но, ну при Пие IX (1846-1878). Здесь же хранится настоящий — красно-золотой, с балдахином и ключами святого Петра. Этот флаг был еще при Лепанто!»

Полагаю, маркиз имеет в виду не материю, но цветовую гамму. Впрочем, меня больше заинтересовала его интонация. Довольно странно вспоминать какое-то сражение 1571 года, пусть и достаточно важное, в том случае, если доведется сдавать экзамен по истории Средних веков. Очень скоро я пойму, чем вызваны эмоции Патрици. Он рассказывает о своем предке — Франческо Патрици, заказавшем эту странную комнату. Франческо посвятил ее своей жене, Терезе Кьери.

— Франческо оставил брошюру, в которой написал об этом. В течение нескольких лет мы не могли понять, если эту комнату он посвятил своей жене, почему нигде нет ее изображения. Когда 15 лет назад мы ремонтировали систему отопления, обнаружили вот эту стену, сломали и — о чудо, — смеется маркиз. — Мы нашли потайную нишу, в которой был спрятан портрет жены, — он распахивает дверь, и перед нами женщина в черном, она отвернулась от окна, в руках — лорнет, в глазах — ярость.

Маркиз выражается более сдержанно: «Почему, посвятив эту комнату своей жене, он изобразил ее с таким выражением лица — очень сердитым, печальным, меланхоличным. Это странно. Если ты хочешь сохранить в памяти человека, ты изобразишь его по-другому. На то были свои причины. У нас католическая семья. Завоевание Рима Савойей (именно так — не объединение Италии, а завоевание Рима Савойей!— Н. У.) стало настоящей катастрофой, после этого в течение многих лет местные жители носили траур. Это объясняет, почему Франческо запечатлел свою жену в горе. Это горе по утрате Рима».

Своя Оливия Уайльд

Рим сожрал Лацио. Окрестности Вечного города полны прекрасных дворцов и вилл, но туристы, стоптавшие ноги в самом Риме, до провинции, как правило, не добираются. В результате жизнь там несколько захирела. Признаться, я даже не ожидал, что в нескольких километрах от столицы Италии мне доведется оказаться в кафе, где будут сидеть одни мужчины. Колоритные итальянские старики в темных костюмах, белых рубашках и шляпах. Открыл дверь — и все глаза устремлены на тебя. Мы приехали в родовое поместье князей Марескотти-Русполи в Виньянелло. Род восходит к военачальнику Карла Великого, Мариусу Скоту, вероятно, ирландцу по происхождению. Примерно 15 пап находятся в родственных отношениях с этой семьей. Георг Фридрих Гендель жил у одного из Русполи в его римском палаццо и написал для него более сотни кантат. Несмотря на значительные владения, особых доходов у нынешних князей нет. Княгиня Клаудия Русполи вспоминает:

— Когда я росла, все было совершенно по-другому. Во-первых, в те времена было много всяких правил. Потом у нас было много слуг. Моя прабабушка не отпускала меня на главную площадь, я могла поехать только вместе с ней на машине с шофером. Шофер в черной фуражке ждет нас вот здесь, у входа. Я помню черный «мерседес», я сижу с ней на заднем сиденье. Выезжать я могла только с бабушкой.

Мы ездили к ее друзьям, которые жили в соседних замках, виллах, в Витербо поесть мороженое. Я чувствовала себя как в ловушке, никуда не могла выйти. Прабабушка была очень строгой, милой, но строгой, поэтому мне не нравилось сюда приезжать. Сейчас мне не нравится сюда приезжать из-за счетов, а раньше — из-за строгих правил.

— Быть княгиней затратно?

— С этим домом связано много проблем, я одна, на него уходит много денег, мне трудно справляться со всем одной. Плюс у меня проблемы с сестрой, которая является совладелицей этой собственности. Вся надежда на молодые поколения. Наша родственница, супруга моего кузена Тао Русполи, живет в Лос-Анджелесе, она актриса, успешно снимается в кино. Ее зовут Оливия Уайльд. Она стала мега-звездой, — княгиня смотрит на меня с недоверием, знаю ли я, кто такая эта актриса из Лос-Анджелеса.

— Да. Вашему кузену повезло.

— Оливия очень богата. И часто говорит в интервью, что она из Виньянелло.

Мы разговаривали с княгиней Марескотти-Русполи в январе. Увы, в феврале стало известно, что Тао Русполи и Оливия Уайльд расстались.

Свой фамильный фетиш

Впрочем, не все римские аристократы жалуются на жизнь, хотя проблема у них одна — кэш. Папство было для римской аристократии чем-то вроде нефтяной трубы. Огромные средства стекались в Рим со всего католического мира, но перераспределялись они в пользу сравнительно узкого круга фамилий, которые по традиции участвовали в выборах папы и управлении церковью. Пока эта система работала, кэш поступал бесперебойно.

Ситуация ухудшалась постепенно, чтобы стать критической в наше время. Римская знать сосредоточила в своих руках огромные богатства — загородные поместья, дворцы, коллекции скульптуры и живописи, фамильные драгоценности. Но наличность больше не течет полноводной рекой, а капает по чуть-чуть.

Все аристократы, с которыми я встречался, готовы открыть свои дома для различного рода мероприятий и торжеств. И это практически единственный способ заработать средства для того, чтобы поддерживать родовые гнезда хотя бы в относительном порядке.

Надо сказать, что в отличие от Англии Италия старается сохранить наследственную собственность в руках своей аристократии.

«Знать уже заплатила свои налоги, кто кровью, кто службой», — говорят здесь. Иначе все давно перешло бы к американцам, арабам и русским. Римские аристократы не задавлены налогами. Те, кто владеет историческими памятниками, пользуются существенными налоговыми льготами. При реставрации льготы увеличиваются сообразно немалым расходам.

Берлускони вовсе отменил налог на наследство. Тем не менее не все аристократы готовы заниматься бизнесом. В этом, видимо, состоит генетическое отличие «черной» аристократии от «белой». В семьях, которые столетиями служили церкви, собственно, были самой церковью, как-то не принято заниматься бизнесом. Это не тосканские маркизы, которые охотно производят вино и открывают спа-отели.

Я разговариваю с одним из самых богатых римских нобилей — наследником сразу нескольких знатных семей — графом Лоренцо Пуччи-Бонкамби, маркизом делла Дженга де Домо Альберини. В семье два папы. Последний — Пий XI (1922—1939) восстановил Ватикан как суверенное государство. Помимо нескольких палаццо в Риме Лоренцо владеет половиной города Сполето и обширной усадьбой в его окрестностях. Это трюфельные места.

— Вы занимаетесь сельским хозяйством?

— Нет.

— Вы же землевладелец. Это так естественно.

— На этом не заработаешь.

— Ну другие зарабатывают, по-моему, весьма неплохо.

— Поверьте, гораздо лучше сдавать дома в аренду. Около моего дома небольшая деревенька — Мартиньяно, ее упоминает еще Цицерон в I в. до н. э. Я отреставрировал дома и сдаю их своим друзьям. Это приносит доход.

Мы с графом едем в Сполето на его шустром Mini Cooper. По телефону он обсуждает продажу одного из своих палаццо на via del Tritone. Я знаю этот дом, его арендует крупный международный банк. Там еще недалеко, метрах в трехстах, Гоголь писал «Мертвые души». Граф, кажется, решает продать палаццо.

— Не жалко?

— Мне пятьдесят, у меня нет наследников, зачем он мне?

— Как изменился образ жизни в вашей семье в XX веке?

— Мы медленно привыкали к переменам. На это нужно время, потому что в нашей семье привыкли к размеренному образу жизни, к определенному уровню, и вдруг нагрянули новые времена. Маме, конечно, очень тяжело приспосабливаться ко всем изменениям. Для моей мамы это большой удар, она с детских лет играла в ватиканских садах как у себя дома. На всех семейных церемониях присутствовал папа римский. Для нее сейчас момент не самый хороший в жизни.

— А для вас?

— Прислуги стало меньше. Раньше было, наверное, человек 40. Теперь у меня дома одна женщина, но я легко все делаю сам.

— Как прошло ваше детство?

— Няни были очень строгие, родители почти не занимались воспитанием. Все это тогда перепоручали гувернанткам. Нас учили ни о ком не говорить плохо и не показывать дурной пример, особенно прислуге. Если у тебя прислуга, ты должен руководить ею, а не развращать. Если ты не можешь руководить собой и своими близкими, как ты можешь быть затем важной государственной персоной (смеется). Нас с детства дрессировали.

— Какие у вас отношения с теми, кто работал и работает на вас?

— У нас традиция оставлять тех же людей, которые работали на наших предков, чтобы избежать проблем. Я считаю их членами нашей семьи, мы зовем их на все праздники, на мессу. Мы заботимся об этих семьях, они живут с нами на протяжении веков. Единственный верный признак того, что человек нувориш — это то, что он плохо обращается со своими людьми. С другой стороны, ты всегда под прицелом старой прислуги, потому что они первые замечают, что ты привел в дом какую-то новую девушку или еще что-то, они всегда комментируют, высказывают свое мнение. Они это делают не для того, чтобы посплетничать, просто считают себя частью твоей жизни. Я к этому привык (смеется).

Поместье Лоренцо в Мартиньяно под Сполето было построено в XVIII веке его тезкой Лоренцо Альберини в качестве дома для увеселений. Отправляясь туда, я, честно говоря, полагал, что речь идет, самое смелое, о театре. Чем еще увеселялись вельможи XVIII века? Оказалось, что Альберини был затейником. Весь дом расписан таким образом, чтобы сбить гостя с толку. Ложные двери, книги на полках и банки с травами, птицы, девушки — все в 3D. Прекрасный XVIII век, который возвел игру в принцип жизни. Но самое любопытное спрятано на третьем этаже — стены расписаны так, как будто вы оказались в женском монастыре. Сюда, разумеется, приглашались самые близкие. И, наверное, тут обходились вовсе без слуг, чтобы не подавать им дурного примера.

Андрей Драгомарецкий, бюро переводов Львов

Автор: free

Оставить комментарий

Вы должны войти для комментирования.