Jul 28

Когда-то эти семьи правили миром. Они покровительствовали великим архитекторам и художникам Ренессанса, их имена — география Рима. О том, как живут потомки римских пап и кардиналов сегодня.

Всякий, кто прошел Рим пешком, знает эту нестерпимую боль в ногах. Рим — это большая, тяжелая гиря, которая немилосердно тянет нас в омут прошлого. И мы безропотно тянемся. Каждый новый шаг — боль в стоптанных ногах. Каждый новый шаг — это прыжок в царство мертвых, в разные его круги, овраги и щели. Рим — кладбище нашей культуры. В не меньшей степени это кладбище нашей гордости по поводу нашей культуры. И кладбище нашего любопытства по поводу кладбищ. Первые туристы появились здесь уже в Средние века, примерно полторы тысячи лет назад. Их, кстати, и привлекали сюда мертвые останки — мощи христианских мучеников.

Рим рождался и умирал дважды.

В первый раз он родился в районе Палатинского холма. Там Ромул вспахал плугом границу первого города. Между Палатинским и Капитолийскими холмами, собственно, находился эпицентр античного Рима — дворцы императоров, форум с его храмами, административными зданиями, алтарями и арками. В Средние века эта область почти полностью захирела, она стала могилой Античности. Тут среди обломков былой роскоши паслись козы, блудили и гадили людишки. Теперь форум с ребрами арок и берцовыми костями колонн похож на скелет какого-то огромного чудовища, откопанный и законсервированный на радость туристам.

Средневековый центр Рима формировался на окраинах античного, как правило, за крепостными стенами, ибо именно там по римскому законодательству должны были находиться кладбища. А на кладбищах лежали христианские мученики. Так родился второй Рим — за пределами первого, вокруг мертвых. Впрочем, смерть в Риме светла. Если смерть есть переход в вечность, то это понимаешь именно в Риме. Здесь нет щемящей венецианской грусти, нет чахоточного надрыва Петербурга, здесь бренность плоти побеждена духом, ремеслом и фантазией. В Риме не столько скоротечна жизнь, сколько вечно искусство.

Я очень люблю Рим. Это редкое место на земле, где я не слышу себя, не говорю с собой, не думаю о себе. Я здесь, и меня здесь нет. А есть огромное небо, рассекаемое стремительными стрижами, пинии и кислые апельсины на Авентинском холме. Плывут облака, плывут купола.

Все, что происходит с вами в Риме, происходит как будто не с вами. Наверное, поэтому люди так остервенело хотят запечатлеть себя около каждого римского камня. Они требуют материальных, неоспоримых доказательств своего присутствия. Здесь зарезали Цезаря. Здесь сожгли его труп. Здесь похоронен Август, здесь распяли апостола Петра. Я был там, смотрите, вот он я… — словно наличие вас на картинке сделает ваше присутствие в вечности более реальным, сообщит и вам толику бессмертия.

Писать о Риме сложно. О нем написано столько неподражаемо прекрасного, что ты неизбежно чувствуешь свое ничтожество. Я не хотел говорить о Риме ни слова. И малодушно откладывал эту статью, словно трудный разговор, к которому не готов. И даже теперь я успокаиваю себя тем, что моя статья не про Рим, а про римлян, в сущности, про те же тени, что и я. Мы скользим по поверхности вещей. Мы есть, и нас уже нет. Правда, римляне, о которых пойдет речь, много материальнее меня с вами. Их предки правили этим городом, они уже там — в вечности — на фамильных портретах, в палаццо, церквях, построенных на их деньги, в названиях улиц и целых кварталов.

Римляне считаются настоящими римлянами, если они таковые в седьмом поколении. И по отцу, и по матери. Проблема лимитчиков остра здесь не первое даже столетие, а потому настоящий римлянин — это всегда человек с надежным прошлым. Но и среди настоящих существует своя иерархия. Есть «черная» аристократия — те, кто приобрел свое положение благодаря церкви. И есть «белая» — разбогатевшие торговцы, военные, банкиры. К ним относятся в целом попрохладнее. Иметь в роду папу или хотя бы двух-трех кардиналов — подлинный, чисто римский, шик. До конца 60-х гг. XX века папы держали свой двор, наподобие монаршего, и представители «черной» аристократии сохраняли пышные придворные должности. Теперь это в прошлом. Едва ли папа вообще когда-нибудь вновь будет избран из римлян. Будущее католицизма, очевидно, за Латинской Америкой.

Свой граф

Мы сидим с графом Стефано Алуффи-Пентини в палаццо Боргезе, в закрытом и самом элитарном клубе римской аристократии. Прислуга — в кюлотах и ливреях. Подают, к моему удивлению, лосось. Не нежнейший средиземноморский сибас, а салмон, подобающий скорее европейскому северу. Я делаю несколько смелый вывод. Все аристократы независимо от происхождения немного англоманы. На стенах — картины охоты на лис.

Кстати, настоящая охота на лис разрешена теперь, кажется, только в окрестностях Рима, но доступна, разумеется, не всем желающим. В фойе клуба — внушительная галерея портретов коронованных особ Европы, здешних завсегдатаев в разные годы. Там же табличка с правилами дресс-кода: «Вечером допускаются дамы в подобающем платье, господа — в черной обуви».

Граф Алуффи-Пентини занимается исключительно интересным делом. Будучи историком искусства, глубоким, страстным знатоком Рима и Италии, он основал компанию A Private View of Italy. За основу Стефано взял идею Grand Tour, родившуюся в XVIII веке опять-таки в Англии. Тогда образование молодого джентльмена не считалось оконченным без поездки на континент. В эпоху классицизма континент — это прежде всего Италия. В прежние времена любые двери открывали рекомендательные письма. Аристократы Европы были одной семьей. Теперь все двери открывает граф Алуффи-Пентини. Он «свой» в изолированном мире римской аристократической элиты, а блестящая эрудиция, отменный английский и неримская открытость делают его «своим» за пределами Апеннинского полуострова.

Впрочем, Стефано не ограничивается Римом и даже Италией, его интересы сегодня шире — Европа, которую вы не знаете. Среди клиентов графа — Мадонна и Джордж Буш, но в не меньшей, если не в большей степени он гордится тем, что за 16 лет работы организовал специальные программы для многих наиболее важных художественных и научных учреждений США, таких как Музей искусств Филадельфии, Библиотека Конгресса, музей Гуггенхайма. Недавно Стефано познакомился с русской римлянкой — Натальей Тидеи, которая и придумала пригласить меня в гости в самые закрытые дома Рима.

Свой Караваджо

Первый дом, в который привели меня новые римские друзья, принадлежит князьям Бонкомпаньи-Людовизи, семье, известной с X века. В их роду сразу два папы — Григорий XIII (1572—1585), которому мы обязаны григорианским календарем, и Григорий XV (1621—1623). Последний, в частности, создал кулисы для самой блистательной эпохи в истории современного Рима — dolce vita. Район via Veneto, где тусовались звезды мирового кино конца 50-х гг., Феллини, Мастроянни, Анита Экберг, Анук Эме, Брижит Бардо, Джейн Фонда — это, собственно, вотчина Людовизи времен Григория XV— огромный комплекс владений семьи, который они затем потихоньку продавали. Остались названия улиц, отелей, переулков. В главном дворце Людо-визи теперь находится американское посольство. А нынешние князья обитают в одном из парковых павильонов по соседству. Эта вилла была некогда построена знаменитым кардиналом дель Монте — покровителем Галилея и Караваджо. Последний написал для алхимической лаборатории кардинала фреску — «Юпитер, Нептун и Плутон». Это единственная фреска кисти Караваджо, предпочитавшего холст. Увидеть ее можно только по рекомендации. Впрочем, имя вилле — она называется Aurora — дала другая фреска, кисти Гверчино — «Аврора». У Гверчино было косоглазие, тем не менее он создал фантастический шедевр перспективы — уносящиеся вверх стены, кони, люди и, разумеется, груди той самой Авроры.

— Посетителям в XVII веке становилось плохо. Они хватались за стены и за сердце, — сообщает мне очаровательная Рита, точнее, княгиня Бонкомпаньи-Людовизи, которая напоминает мне героиню из фильмов Висконти. Она третья жена князя Николо Бонкомпаньи-Людовизи, князя Пьомбино. Предыдущая, кстати, русская, зовут Людмила. А Рита — американка. Они познакомились в Гарварде, где Рита изучала бизнес-администрирование.

— Что для вас быть принчипессой?

— Я могу сравнить себя с Кейт Миддлтон, так же изменилась и моя жизнь после свадьбы. Я вступила в новый мир, в мир старины. Америка — очень молодая страна, ее история началась в 1776 году. Россия ведь страна с долгой историей. Но Италия — особый случай, Вы же понимаете.

Мой муж по-другому воспитан. Он всегда встает, когда женщина входит в комнату, целует руку. Он очень вежливый, галантный, мне нравится сама атмосфера здесь. Находясь здесь, вы словно переноситесь на много веков назад в другое временное измерение. Мне как женщине очень приятно, что со мной обращаются таким образом, что меня ценят и уважают как женщину. Мне это очень нравится. Когда я бываю в Нью-Йорке, мне кажется странным, что мужчины не пропускают женщину вперед, хлопая дверью перед ее носом. Поэтому я испытываю такое глубокое почтение к моему мужу. Его друзья допустили меня в свою жизнь. Часто им приходится объяснять мне тс или иные вещи, и они относятся ко мне с огромным терпением, помогают. У нас замечательные друзья, и мне нравится Италия. Это мой второй дом, но для меня он сейчас на первом месте.

Рита, конечно, прибедняется. Она из хорошей американской семьи, находящейся в родстве с потомками президентов США — Джорджа Вашингтона и Джеймса Мэдисона. Глядя на ее прекрасное вечернее платье, длинные по локоть перчатки, профессиональную осанку светской дамы и не менее профессиональную улыбку героини Vanity Fair, можно вообразить, что в жизни принчипессы есть только суаре и фотосессии. На самом деле Рита положила немало сил на изучение и реставрацию своего нового дома. В этом ей помогают научная степень историка и подлинно американская энергетика. Кстати, об энергетике. Княгиня подарила мне пару выпущенных ею селективных парфюмов, названных в честь фамильных фресок — «Авроры» Гверчино и «Юпитера, Нептуна и Плутона» Караваджо. Я бы назвал их парфюмами года в моем субъективном рейтинге парфюмов. Рита полагает, что быть принчипессой — огромная ответственность и перед славными предками, и перед будущими поколениями. Характерно, что наследник Бонкомпаньи-Людовизи носит семейное папское имя — Григорий.

Свой первый век нашей эры

Хозяйка следующего римского дома, в который привел меня граф Алуффи-Пентини, — полная противоположность Рите Бонкомпаньи. Палаццо — городское, то есть большой дом, втиснутый в плотную римскую застройку, закрывающий собой небо и солнце. При входе — панель со звонками. Часть дворца сдается под конторы. Среди табличек находим наконец Массимо. Нас встретила ухоженная синьора по имени Наталья с несколько испуганным выражением лица. Вероятно, я был первым русским в ее палаццо, и она, как мне показалось, ожидала встретить кого-то вроде Хрущева, только с балалайкой. Поэтому поначалу синьора Наталья была слегка скованна и холодна. Через минут пятнадцать, заметив мой интерес к мейсенскому фарфору и фрескам XVI века, она немного расслабилась. Массимо — род, который возводит себя к Квинту Фабию Максиму, военачальнику III в. до н. э., что является, разумеется, легендой. На вопрос Наполеона, правда ли это, один из Массимо ответил: «Точно не знаю, сир, но так верили в моей семье последние 13-14 веков». Легенда приписывает роду Массимо двух пап, но доподлинно известны только кардиналы. Впрочем, как и во многих дворцах римской знати, здесь есть пурпурный папский трон под балдахином. В отсутствие викария Христа он всегда повернут к стене, дабы праздный зад не осквернил сиденье, предназначенное ангелу. Но главное — это фантастический мозаичный пол I в. н. э., перевезенный сюда из одной загородной виллы. Нечто подобное в Риме можно увидеть только в Ватикане.

— Это не рискованно, ходить по такому полу? — спрашиваю я княгиню.

— Полагаю, к тому времени, как какое-то повреждение будет заметно, нас уже не будет. Впрочем, не думаю, что это вообще случится. Мы же не играем здесь в крикет.

Читайте продолжение.

Автор: free

Оставить комментарий

Вы должны войти для комментирования.